2021-11-09
28
Протянув руку сквозь штакетник калитки, баба Клава скинула крючок, и мы вошли на расчищенную от снега дорожку. Парадное крыльцо всегда закрывали на зиму. Дёрнув для приличия дверь и увидев в щёлку закрытый крючок, мы сразу направились к заднему двору. Толкнув тяжёлую дверь, я сразу окунулся в холодный полумрак двора. Задержавшись на мгновенье, во всю грудь вдохнул до боли знакомый запах дровяной поленницы, сена, и ещё чего-то неуловимого, чем всегда пах родной дом.
В дальнем от печи углу кухни висят образа. Иконы очень большие и старые, красноватый огонёк лампады поблескивает на позолоте, дрожит и выхватывает из полумрака святые лики. Слева от них, на стене – потемневшее от времени распятие, окаймлённое сверху вышитым рушником. Христос печален в своём смирившемся с положением образе.
Я устраиваюсь на низенькой лавочке возле чугунной дверки печи. Дверка сидит неплотно и в её щелях видно, как на березовых поленьях отплясывает пламя. В печной трубе гудит, а на моих коленях урчит старая лохматая кошка. Я тереблю за пушистыми ушами шарики свалявшейся шерсти, голоса за столом сливаются с её урчанием, а в глазах начинают проплывать чёрно-белые пейзажи, увиденные утром из окон электрички. Дедушка подхватывает меня на руки и относит на кровать. Огромная мягкая подушка приятно охладила нагретую печкой щёку, и я зарываюсь в одеяло почти с головой.
Глава 3. Зимой тоже люди живут
Как можно жить в деревне без валенок? В мои войлочные ботиночки с молнией на подъёме в первом же сугробе моментально набился и растаял снег. Лодыжки заледенели, а самое главное – перестала открываться молния. Баба Клава принялась меня отчитывать, но ребёнку же нужно где-то гулять?
Порывшись в недрах сельника, баба Валя притащила мне белые валенки, размером чуть поменьше своих. «Сельник» – это такая комната на мосту, где можно найти всё что угодно от дореволюционного рубеля до электроточила. А «мост» – это просто холодный коридор, отделяющий жилые помещения избы от находившегося под одной крышей двора. Почему он называется «мост» я разобрался значительно позже, когда полез в подпол и увидел, что доски «моста» покоились на высоких, почти в мой детский рост, столбах. Как самый настоящий мост, только без реки.
Валенки очень легко снимались и надевались, но вот бегать и прыгать они совершенно не позволяли. Да попробуй в них хотя бы присесть на корточки! Я вот попробовал и сразу же отколол затылком от печи кусок глиняной штукатурки. Но если влезть в них в двух шерстяных штанах, то снег внутрь вообще не попадает, и ноги остаются теплыми на радость всех трёх бабушек.
Огромная поленница дров сложенная за домом, была почти полностью заметена снегом. Чтобы топить печь дважды в день и не выковыривать каждый раз смерзшиеся поленья из снежного плена, под крышей двора были сложены ещё две поленницы, требовавшие изрядного пополнения. Бабушка Валя выдала всем обтрепанные холщовые рукавицы, топор с верёвкой и «бога в помощь».
Нехитрая и весёлая поначалу работёнка, быстро меня притомила. Я периодически отвлекался на откалывание сосулек, ковыряние палкой в сугробе, а потом и вовсе потерял к ней всякий интерес. Баба Оля ещё не вернулась из церкви, баба Клава тоже отлучилась на минуточку, поэтому дед с бабушкой Валей уже третий час только вдвоём таскали по двору набитые дровами санки.
Несмотря на морозец, дед расстегнул фуфайку и утирал шарфом мокрое лицо. Присев на колоду и закурив, он с кряхтеньем облокотился на колени. Сигарета в его руках мелко дрожала.
– Дедуль, ты устал.
– Есть немного.
– Вы уже много навозили, им до лета хватит. Может, хорош уже?
– Ещё успею отдохнуть. На кладбище времени много будет…
– Типун тебе на язык! – всплеснула руками баба Валя. – Ну чего ради надрываться? Уморился – полежи, у меня орденов нету, раздавать нечего! На кладбище-то чего торопиться…
– Никто и не торопится, это я к слову.
– Эти слова, ты знаешь что… – продолжала возмущаться баба Валя, – в моём доме не надо! Приехал, так живи, будь человеком!
Дед засмеялся и, обняв бабу Валю за плечи, дружески её встряхнул:
– Да какие наши годы, Валентина Ивановна! Просто меня, чем больше живу, вот ей Богу, тем меньше отдыхать тянет. По мне, так каждой минуты бывает жалко. Смотри вон, красота-то какая!
Предзакатное солнце выкрасило деревню в яркие, почти лубочные цвета: над отбрасывающими фиолетовыми тени домами поднимались столбики оранжевого дыма, прямо в акварельный небосвод. Валентина Ивановна усмехнувшись, потащила санки на задний двор, а дед ещё долго стоял, с прищуром всматриваясь в насыщенную такими смелыми красками снежную даль. Так уж сложилось, что зимние пейзажи ему не очень удавались. Если честно, то я и не помню ни одного. Его любовью всю жизнь оставались летние закаты над русскими равнинами, тихие заводи прудов и белые лебеди.
Зимний день – очень короток. Не дав мне перемерять и половину сугробов, потускневшее солнце погрузилось в белёсую морозную дымку на горизонте, и улицу затянули длинные синие тени. Домой идти совершенно не хотелось. К калитке вышел дед, в старом офицерском бушлате с меховым воротником и в тапочках. Затянувшись «Шипкой», он выпустил над собой целое облако сизого клубящегося дыма.
– Деда, ты уже отдохнул? Может, погуляем?
– Ты не замерз ещё?
– Не-а… Мне тепло. Только играть не с кем. Может, на санках меня покатаешь?
– Давай покатаю. Санки-то где? На дворе?
– Не, на дворе я не видел. Вы на них дрова сегодня возили. Может у поленницы за домом?
– Ладно, давай… Я сейчас оденусь, а ты пока за санками сгоняй!
Санки были старинными, полностью деревянными на широких полозьях, большими, хоть лошадь в них запрягай! Они действительно стояли в сугробе у поленницы. Покатав их за верёвку по улице, я дождался деда, и усевшись на широкое сиденье, скомандовал:
– Ну, братец, трогай помаленьку!
– Держись, барин!
Резво прокатив меня до ближайшего столба, дед закашлялся и перешел на неторопливый шаг. Под полозьями мерно поскрипывал снег. Я запрокинул голову на спинку санок. В иссиня-чёрном небе уже вовсю сияли звёзды. Бесконечное множество мерцающих пылинок сбилось в единый след, лёгший плотным мазком поперёк небосвода. Млечный путь…
– Деда, а посмотри наверх!
Дед остановился и запрокинул голову.
– Да, таких звёзд в городе не увидишь. Это тебе не Орёл, правда? Воздух-то какой прозрачный! Дышится легко… Дымком тянет…
Деревенские собаки притихли и в мире наступила космическая тишина. Я слышал только собственное сопенье. Потом в отдалении послышался нарастающий гул дальнего поезда. Бодро отстучав колёсами на стыках, затих и он. Только дед изредка переминался с ноги ногу по свежему хрустящему насту.
– Дедуль, а до Млечного пути далеко?
– Далеко.
– Очень?
– На санках – не доехать…
– Ну ладно тебе, - поджал я губы, - километров сколько?
– Километров? – дед засмеялся. – А до Луны – далеко? Как думаешь?
– Далеко.
– Сколько километров?
– Не помню.
– Хотел сказать «не знаю?»
А я, правда, где-то картинку с ракетой на Луну видел, и цифры там были написаны, но забыл их, вот ведь беда!
– Правда, не помню!
– Четыреста с лишним тысяч вёрст! То бишь, километров.
– А до Млечного пути?
Дед опустил голову и посмотрел на меня.
– Вот от меня до тебя, как от нас до Луны. А до твоего Млечного пути, как до Москвы сейчас… Или до Китая…
– Да-а, - выдохнул я, - Китай далеко.
– Москва, правда, тоже не близко. Если на санках ехать. Ну, что? Домой что-ли?
– Подожди, а ты созвездия какие-нибудь знаешь? – спросил я в надежде удивить его своими новыми знаниями про ковши Большой и Малой медведиц вместе с Полярной звездой.
– Видишь, вон там, – он показал рукой справа от полярной звезды, – большая буква «эм»…
– Где? – пытался я разглядеть одну букву среди миллионов других, – ну где эта «эм»?
– Ну, вот! «Эм», только повёрнутая!
– Ёлки зелёные, она ещё и повёрнутая! А куда повёрнутая?
– На бочок повёрнутая… Это Кассиопея!
– По-моему, вижу. Это вот такая, зигзагами? Ну да, «эм» на бочок повёрнутая…
– Слава Богу! – с облегчением выдохнул дед. – Ну, поехали что ли?
Под горку, да ещё и домой, санки понеслись почти сами! Перед самым домом дед заложил крутой вираж, и я с радостным визгом вывалился в сугроб. Дед кинулся меня доставать, а я сыпанул ему в лицо горсть пушистого снега. Деланно возмутившись, он поднял меня за пояс и закинул ещё дальше!
Отплевываясь от снега и непрерывно хохоча, мы ввалились с ним в избу.
– Ой, снега-то сколько нанесли! Саша! Ну, у тебя-то хоть ум есть, или ты тоже, как маленький? – возмущению бабы Клавы не было предела. Схватив веник, она выгнала нас на мост.
– Так! Всё отряхнуть, валенки и варежки – сразу на печку сушиться. Небось, заморозил малого?
– Ладно тебе, лапусечка моя, никто никого не заморозил. – дед примирительно улыбался. – Погода – просто замечательная! Вышла бы уже, подышала воздухом?
– Подышу. Потом как-нибудь. Ты молоко парное будешь? – это уже ко мне.
– Буду. А печенье есть?
– Я тебе булочку вареньем намажу, будешь?
– А конфеты?
– Конфет нету. Кончились.
– Ну, ба-а!
– Да дай ты ребёнку конфеток! – вступилась баба Валя, приподнявшись с дивана. – В шкафу ещё целый пакет.
– Валя! А зубы потом я ему лечить буду?
Они ещё долго выясняли, что для меня вреднее, а я, прислонившись спиной к тёплой стенке печи, отогревал свои раскрасневшиеся руки.
– Баб Валь, а можно я сегодня на печке спать буду?
– Ты, часом, не заболел? – подозрительно посмотрели на меня они обе.
– Не-а, – замотал я головой. – Ну, можно?
– Полезай, что уж с тобой поделать…
Приподнявшись на пару ступенек по приставной лесенке, я сдвинул разноцветную занавеску, закрывавшую лежанку, и закинул туда свою подушку. Лежанка по-королевски была устлана огромной дохой на лисьем меху. Конечно, мехом кверху. Бабушка снимать на ночь носки мне не разрешала, но мех так приятно щекотал голые пяточки, что я не удержался. Уперевшись босыми ногами в теплую стену, я быстро задремал.
Внезапно проснувшись среди ночи, я приподнял голову над занавеской. Кромешную темноту комнаты озарял только колышущийся огонёк лампады. Тень от цепочек её подвеса, точно живая, непрерывно подергивалась на потолке. В углу кухни холодильник издавал мерзкие, устрашающие звуки: то гудел, то булькал, то нервно вздрагивал на своих металлических ножках. Я вовсю старался не боятся, но вместо холодильника мне представлялась всякая колдовская нечисть! Скорей бы уже утро, а завтра я точно лягу с бабушкой, с ней как-то поспокойней.
Глава 4. За условной линией
На Выгонке, во дворе дома были построены длинные ряды сараев, слепленные из чего зря – и кирпича, и старых рассыпающихся шлакоблоков, досок и ржавого железа. У бабушки с дедушкой тоже был свой сарай. Под низенькой крышей хранилось то, чего не занесёшь в дом, но ещё рано на помойку. В углу сарая был лаз в погреб. Погреб был неглубокий и всегда с водой. Странная геология Выгонки выдавливала грунтовые воды на полметра до уровня земли, но при этом в водопроводе её не было довольно часто. Объяснялось это тем, что Выгонка расположена на горе, с неё действительно был виден весь город, поэтому воду качать сюда трудно, перебои с водой, безусловно, временные, но надолго.
Весна в этом году наступила рано. Пришло тепло, а вместе с ним открылся и дачный сезон. Отец с мамой на прошлой неделе перепахали наши шесть соток, и сейчас мы дружно сортировали загодя поднятую из подвала картошку на посадку.
– Римма, ты смотри, что кладёшь!
– Что?
– Ну, такая вот – нормальная?
– А что ненормального?
– Засунуть бы тебе такую нормальную…
– Вить! С тобой невозможно!
– Ага. С тобой возможно.
И так, пока мешок отборного посадочного картофеля не был забит под завязку.
Ехать на дачу было ещё тем делом! Сначала нужно было добраться до железнодорожного вокзала, потом проехать три остановки на электричке, а потом полчасика прогуляться пешочком по лугам и перелескам с набитыми каким-нибудь добром сумками.
Отец закрепил мешок с картошкой на раме старой сумки-тележки. До вокзала тоже было прилично идти, потому что прямого троллейбуса до вокзала с Выгонки не было.
Идти было не тяжело, почти всю дорогу под горку. Колёса тележки жалобно поскрипывали, но к их жалобам были глухи. А зря! Одно из них всё-таки не выдержало и отвалилось на очередной ямке.
Дед с отцом взяли мешок за углы, но пронеся несколько метров, остановились. В свободных руках и них было ещё по сумке и это было жутко неудобно.
– Вить, давай мешок я понесу, а ты мою сумку возьми? – дед всегда с легкостью брался за самое трудное.
– Ну, давай, ты до моста, а потом я тебя сменю.
Отец помог взвалить мешок деду на плечи, тот несколько раз встряхнул его, чтобы он лёг поудобнее, и бодро двинулся в путь. Мешок не давал нормально поднять голову, и с его опущенного лба скоро потёк пот.
Перед пешеходным мостом к вокзалу мы передохнули, но дед опять норовился взвалить мешок себе.
– Александр Михалыч, хорош тебе! Давай сюда мешок!
– Вить, он грязный – жуть! Смотри вон, всего перепачкало. Сейчас всю твою рубашку так уделает, Римма не отстирает!
– Ладно, Михалыч. С меня – магарыч!
– Сочтёмся, как-нибудь.
Запыхавшегося до изнеможения деда оставили вместе с мешком и сумками на платформе, а мама с отцом побежали в кассу за билетами. Три остановки, конечно, можно было проскочить и «за так», но партийная совесть отца не позволяла этого ни ему, ни нам.
Дед, присев на мешок, расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке и потянул вниз ворот растянутого свиторочка. Опустив голову и отрывисто кашляя, он никак не мог успокоить дыхание.
– Курить надо меньше! Я тебе сколько раз говорила? – баба Клава откупорила бутылку с компотом и протянула деду.
– Живот что-то прихватило…
– В туалет хочешь?
– Нет, желудок. Что-то аж режет.
– Ну, попей. Может, отойдёт.
Отхлебнув несколько глотков, дед выронил бутылку на асфальт и молча завалился на бок.
– Ой, Римма, быстрей сюда! – бабушка с трудом пыталась удержать его грузное тело. От дверей вокзала к нам со всех ног уже мчались мама с отцом.
Положив под голову деда сумку, мы обступили его со всех сторон, не зная чем помочь. Отец побежал к телефону-автомату вызывать скорую.
К нам подскочила какая-то женщина:
– Посадите его сидя! Что он у вас лежит? Ой, белый то какой! Нитроглицирин есть у вас? Посмотрите у себя кто-нибудь!
Дед широко открыл глаза и испуганно потёр грудь.
– Саша, где болит? Не молчи!
– Спина болит…- дед взялся рукой за левое плечо.
– У него инфаркт наверно. – женщина уже взяла у кого-то смятую упаковку таблеток и выдавив из неё на ладонь два маленьких шарика, протягивала их бабушке.
Подбежала ещё одна женщина с медицинской сумкой в руках:
– Что тут вас? Скорую вызвали уже?
– Вызвали, вызвали. Они пока доедут, окочуришься совсем…
– Женщина, не паникуйте, сейчас мы вам поможем.
Пощупав пульс, она быстро разложила сумку и зазвенела шприцами в металлической коробочке.
– Закатайте ему рукав!
– Левый или правый?
– Ну как я до правого дотянусь? Левый давайте!
– Женщина, не кричите, мне и так плохо…
– Дядя Саша, ты как? – мама сидела рядом с ним на корточках и гладила ему руку.
– Ничего, ничего… Нормально уже.
Скорая приехала быстро. Но без носилок.
– Сами идти можете?
– Ну, вы же не понесёте?
– Надо будет, понесём.
– Ладно, дойдём помаленечку…
Взяв деда под руки с обеих сторон, мама и бабушка повели его к машине. Перетащив в два захода сумки и картошку на площадь, отец поймал такси и, с заездом домой, мы поехали с ним в больницу.
Отвернувшись в окно, я пробурчал:
– Надо было на вокзал на такси ехать.
– Слушай! – отец был, конечно, напуган случившимся, и потому раздражённо резок. – Помолчи уже!
«Он в реанимации и к нему нельзя». Большего от врача добиться не удалось. Было понятно, что произошёл инфаркт, скорее всего обширный. Что состояние тяжёлое, что врачами сделано всё возможное и, что надо ждать. Насчёт сделанного «всё возможного» было очень сомнительно, но что можно было сделать ещё мы реально не знали. Смотрели друг другу в глаза, ища подсказки, и только бессильно поджимали губы в ответ. Всё что мы знали, это то, что дедушка ещё жив, а дальше…
– Нужно в храм ехать! Лёленька, – мама так всегда звала бабу Клаву, –побудете здесь? Вдруг что?
Дождавшись троллейбуса, мы поднялись на заднюю площадку и молча ехали всю дорогу. В то время мы уже жили в новой девятиэтажке недалеко от молочного рынка. На другом берегу реки, буквально через мост от нас, стоял Ахтырский собор. Отправив нас с отцом домой, мама пошла туда.
Суббота заканчивалась. Поднялся ветер, гоняя пыльные завихрения по опустевшим улицам. Бабушка ещё не звонила.
– Ну, вот что за человек? Трудно ей номер набрать? – мама уже давно вернулась и не находила себе места.
– Успокойся. Если не звонит, значит, пока ничего не случилось.
– Ой, Вить…
Телефон зазвенел так, что пробрало до костного мозга.
– Аллё! Ну, что? – резко бросила в трубку мама и выжидающе замолчала.
Мы обступили её, пытаясь разобрать то, что говорила бабушка. В целом, стало понятно, что бабушка уже дома, потому что сидеть в больнице нет никакого смысла. Из реанимации его не перевели и к нему она поедет только завтра. А сегодня, всем спокойной ночи.
– Угу. Спокойной ночи…– передёрнула её мама. – Уснёшь тут.
Но, как бы там не было, уснули все. И проснулись – тоже все.
Дед потом не только бросил курить. Та задумчивость, которую я раньше наблюдал у него во время созерцания природы, стала проявляться во всём, что он делал. Он резал хлеб, и неторопливо собирал крошки себе на ладонь, разминал хлебный мякиш, и катая серый шарик пальцами, думал о чём-то, подсвистывая в такт своим мыслям. Подолгу засиживался на скамеечке перед домом на даче, теребя в руках какую-нибудь травинку, и высматривал что-то на краю земли. Горизонт вообще штука интересная! Смотришь на него, и он есть. Но одновременно понимаешь, что его нет. Что это условная линия. Условности повсюду в нашей жизни: условная линия горизонта, условная линия жизни. Отчасти, для того чтобы упростить понимание каких-то сложных вещей, отчасти – от полного отсутствия этого понимания.
О чём дед тогда договорился со смертью? Я не знаю, но думаю, что они о чём-то условились. И я уважаю её за это.
Глава 5. Часы
Не секрет, что детское восприятие отличается от того, что мы привычно делаем, механически пропуская через свои органы чувств, синапсы и нейроны обыденную действительность.
Фантазия ребёнка не ограничивается суровыми знаниями жизни и физическими законами, полёт её, бывает, чудён и прекрасен одновременно. Такие простые вещи как, например, водопроводный кран, торчащий из кирпичной стены школы, вызывал у меня просто магическое притяжение.
Мы катались с дедом по асфальтовым дорожкам вокруг школы. Я следил за равновесием, пытаясь справиться с тяжёлым складным велосипедом «Десна-2», а дедушка следил за мной. Утомившись, я отдал велосипед деду и полез в кусты снежноягодника. Во всех школьных дворах рос тогда этот кустарник, усыпавшийся к августу воздушными белыми шариками. Прелесть этого кустарника была не только в возможности громко давить его ягоды на асфальте, но и в непролазных сплетениях веток, образующих надёжную живую изгородь. А чем ещё можно защитить зелёные лужайки школьных газонов от уличных сорванцов?
Всё равно я нашёл в нём проход и пробрался к стене школы. Из цоколя стены торчал латунный кран, вода из которого подкапывала на асфальтовую отмостку. Вода капала, видимо, не один день, потому что на тёмной кирпичной стене и в лужице под самим краном обильно зеленел мох. Я сел на корточки и попытался закрутить вентиль. Но не закрутить, не открутить его не получалось. Его острая нижняя кромка больно впивалась в пальцы.
Вода, сама по себе берущаяся из стены, завораживала. В моем сознании возникали скрытые недра школьной кирпичной стены, в которых неизвестным образом зарождалась вода. Может быть, стены школы так глубоко проросли в землю, что достали до артезианских залежей воды, и жадно качали её через щели кирпичной кладки? А может, высоко под крышей, она собиралась после дождей, и текла по скрытым каналам вниз прямо внутри стены? А зачем здесь вообще этот кран? Ведь школьники не ходят пить на улицу, и руки от чернил моют в туалетах. Может быть, какие-то другие существа приходят сюда, скрытые от посторонних глаз зарослями снежноягодника, и пьют эту воду?
Я испуганно оглянулся вокруг. Вода капала в прозрачную лужицу, и пить её никто не приходил. Но всё равно я поспешил выбраться на дорожку к деду.
Не единожды ещё гуляя по школьному двору, я непременно пробирался через кусты к своему крану. А вдруг там кто-то пьёт воду, текущую прямо из стены?
Ещё одним моим влечением была железная дорога. Это понятно, что все дети в восторге от паровозиков, которые были, наверно, у каждого. И я ходил с дедом смотреть «ту-ту» с вокзального моста, любуясь яркими стремительными локомотивами скорых поездов и восхищаясь мощью хмурых, пышущих сизым солярным дымом, тепловозов. Но главной моей страстью были рельсы и шпалы. Я с наслаждением втягивал в себя запах креозота, исходящий от деревянных шпал. Припадал к рыжим шляпкам крепёжных костылей, подолгу всматриваясь в бесконечные ленты рельс, уходившие в обе стороны. Оттуда и туда. Рельсы были для меня чем-то вроде магической нити, связывающей разные пространства или измерения. Встав на них, уже можно было не сомневаться, что рано или поздно ты попадёшь в нужное тебе место. Например, в деревню, к любимой бабушке. Или, из деревни – к любимой маме. Нужно только обязательно закрыть глаза, а то чуда не случиться. Вообще, чудо уже то, что меня во время этих экспериментов не сбило поездом, но всё это – дело прошлое!
И, наконец, часы. К часам в детстве я относился просто с благоговением. Взрослые могли позволить себе такую удивительную вещь надеть на руку и любоваться ей целый день. А я не мог. Не имел такой возможности.
Выпросив у кого-то из них часики, под честное «октябрятское», что не буду ни крутить, ни вытаскивать колёсико, я садился с ними в уголочке и наслаждался сокровищем. А в широком ремешке дедовых часов был ещё и маленький компас. Красно-синяя стрелка постоянно путалась в показаниях севера, но так ли это было важно? Стекло часов уже затуманилось от потёртостей, но мягко тикающий механизм исправно крутил секундную стрелку по циферблату. Приложив холодное стекло к уху, я поражался тому, как этот звук похож на стук маленького сердца. И, конечно же, я хотел лично себе завести этого маленького тикающего питомца в металлическом корпусе.
Дед, видя моё пристрастие, залез однажды в дальний угол комода и достал оттуда одну вещицу, завёрнутую во фланельку.
Мы сели с ним на диван. В тряпочке были завёрнуты старинные часы. Почему я понял, что они были старинными? Потому что я раньше никогда таких не видел, только в кино про революцию. Большие, с тусклым серебряным блеском и с огромным ребристым шариком сверху. Ремешка у них предусмотрено не было.
– Это часы моего деда. Память. Можно сказать – семейная реликвия.
Он перевернул часы и поддел ногтем заднюю крышку. Под ней оказалась ещё одна. На крышке был выгравирован двуглавый орёл, а под ним по овалу шла надпись: «Павелъ Буре поставщикъ двора его величества».
Я взял часы в свои руки и почувствовал их приятную тяжесть. На белом циферблате были крупные черные цифры, между стрелками и шестёркой был ещё один циферблат с секундной стрелкой. Часы стояли. Я покрутил заводную головку, но стрелки не пошевелились. Я потряс их возле уха, но часы не тикали.
– Тряси, не тряси, они своё уже отходили. – заметил дед.
Я разочарованно смотрел на трещинки в циферблате. Жалко, но они, видимо, были такими старыми, что уже умерли. Но даже мёртвые они выглядели солидно и с достоинством, как умели только настоящие аристократы. С тех пор, когда выдавалась ничем не занятая минутка, я просил: «Деда, давай часы посмотрим?» И дед, каждый раз послушно лез за ними в комод.
Про часы узнал мой отец. Покрутив ребристую головку и также не добившись результата, он пообещал, что узнает специалиста – часовых дел мастера, который обязательно их починит.
Дед немного посомневался, но согласился. Что ж не отдать, если действительно починит?
Я почти через день спрашивал отца про часы, но он всё отвечал, что человек разбирается и пока не готово. Пока, месяца через два, не принёс их домой, такими же не работающими, только ещё и с отвалившейся заводной головкой.
Не знаю, что больше повлияло на его дальнейшее решение: досада на себя или сухой прагматизм, но часы оказались разобраны им на серебряный лом. Я с ужасом смотрел на голые ободки без циферблата и отломанные крышечки, на одной из которых было написано: «Павелъ Буре поставщикъ двора его величества». Печально, но как я мог осуждать своего отца? Наверно, ему было виднее, как распорядится семейной реликвией. Ведь это была же не его реликвия, а деда.
Но если честно и объективно насчёт прагматизма, то стоимость таких часов сейчас была бы где-то долларов двести, а так их серебряные останки до сих пор валяются у него никуда не пристроенные.
Глава 6. ВДНХ
Так уж сложилось, что самые интересные события в моей жизни происходили летом. Может потому, что впадать в зимнюю спячку присуще не только ежам и медведям? Ну вот, что такое зима? Выпал первый снег, это здорово! Ждём Нового года. Встретили Новый год? Всё. Ждём весны. А от восьмого марта до майских праздников время уже быстро летит.
Планы на лето всегда грандиозные. И даже если больше половины из них не сбывается, никакого огорчения это не приносит. Потому что будет ещё одно лето. Сначала, конечно, Новый год, а потом уже лето!
Дедушка уже давно мечтал свозить меня на ВДНХ. По его словам, место это до того чудесное, что не побывать там нормальный советский человек просто не может. Тем более, будущий пионер. Если честно, то достижения в народном хозяйстве ассоциировались у меня с программой «Время» или вестями с полей на первых полосах «Орловской правды». То есть, без эмоций. Но вот упоминание о вагончиках, в которых можно было кататься весь день, и эскимо в серебристой фольге, манили меня неудержимо. Понято, что это было то, чем меня подманивали, как бестолкового карасика. Стремление деда раскрыть ребёнку глаза было, скорее всего, продиктовано одним разговором, который вызвал у него определённую озабоченность.
– Ты кем вообще стать-то хочешь, Серёжа? Космонавтом?
Вот люди! Сижу, играю в песочек. Только что проложил длинную извилистую дорогу в объезд крепости, техника вся в грязи и требует ремонта, а они: «Космонавтом?»
– Дедуль, ну каким космонавтом? – я же всё уже решил для себя. – Трактористом. Я буду трактористом.
– Здрасте, приехали! Каким трактористом?
– Ну, трактористом. Буду возить песок на тележке, разгребать дороги… Может, землю пахать буду. Трактористом!
Сказать, что я его сильно удивил, наверно нельзя. Я вогнал его в такое недоумение, что он ещё долго подбирал слова, потом сходил покурить, и снова подсел ко мне:
– Тебе нравятся трактора?
– Угу.
– А чем?
– Ну… Они сильные, мощные, нигде не застревают. – в моей памяти ещё свежа была картинка, как старый кругломордый «Беларус» уверенно тащил за собой по раскисшему лугу упиравшийся всеми шестью колёсами ЗиЛ-157 с пьяным прапорщиком в кузове. Прапорщик то и дело спрыгивал на землю, помогал трактору, как мог, перемазался в грязи из размочаленной колеи и пошёл купаться в одну из мелких, но широких луж на лугу.
– Слушай, ведь трактор такой аппарат, что постоянно где-то масло течёт, соляркой воняет. Ты посмотри на них, вечно в какой-нибудь фуфайке да с заплаткой на жопе. И руки по колено в мазуте. В смысле, по локоть…
– А когда у меня цепь на велосипеде соскакивает, у меня тоже руки в мазуте! Ничего, ведь? Я их потом керосином оттираю. Не-е… Точно трактористом.
Дедушка был в отпуске, а я – на каникулах, но для поездки всё равно был выбран выходной день. Мы ещё хотели заехать к нашим родственникам в Москве, а они работали, и ехать на неделе было никак нельзя.
Выйдя из стеклянных дверей метро «Медведково», мы повернули направо, и пошли вдоль улицы к высоким шестнадцатиэтажным башням. В одной из четырех башен нас ждали вкусный завтрак и Софья Кирилловна – родственница совсем дальняя, но всегда приветливая и заботливая.
Летний день уже совсем набрал силу. От асфальта пыхало жаром, а глаза аж слезились от солнца, отражавшегося в многочисленных витринах и в хроме летевших мимо машин.
Софья Кирилловна жила на одиннадцатом этаже и из окна её спальни была видна Останкинская башня.
– Дедушка, а давай мы пешком пойдём?
– Куда? На одиннадцатый этаж?
– Дедуль, а вдруг лифт застрянет? Или трос оборвётся?
– Ты дурака-то не валяй, с чего это ему обрываться? Всю жизнь ездил, а сейчас оборвётся?
– Дедуль, ты поезжай, а я пешком пойду. – упёрся я окончательно. – Не поеду я.
– Да… – дед тяжело вздохнул: – Ладно, пошли.
Я как мог, подбадривал деда по пути. Раза два мы останавливались перевести дух, один раз выходили на незадымляемый балкон подышать, наконец, добрались до заветной двери.
На звонок никто не ответил.
– А она точно дома?
– Ну а где ещё? Может в магазин отошла?
Мы подождали ещё минут пятнадцать. Дед явно нервничал и неуверенно осматривался по сторонам коридора.
– Слушай, Серёженька, а мы с тобой вообще в тот дом-то зашли?
– В смысле? А в какой же еще? Дом номер три, по улице Широкой, как бабушка сказала.
– Их тут два корпуса под одним номером…
– Что? Вот это здорово! – я, насколько мог, укоризненно посмотрел на деда. – Пошли!
– Только там уже на лифте поедем.
– Ну, деда!
– На лифте! – наглухо отрезал дед.
После сытного завтрака с всякими вкусностями и разговорами с Софьей Кирилловной, ехать никуда не хотелось. Но дед был лёгок на подъём и засиживаться не любил. Доехав до «Проспекта мира», мы не торопясь направились к высокой арке ВДНХ. Задержавшись у взлетающей в небо серебристой ракеты, мы купили по мороженому. Я хотел было залезть на высокий парапет памятника, но дед не пустил, сказав, что отругают милиционеры.
Дождавшись, когда к арке подъехал очередной автопоезд со знакомыми очертаниями «рафика», мы залезли на красные кресла открытого вагончика и поехали, подставив лица набегавшему потоку воздуха.
ВДНХ действительно оказалось поразительным местом! Размеры павильонов, фонтанов и гигантских колосков фонарных столбов были такими, что даже дедушка рядом с ними казался мелким лилипутом. Массивные колоннады поднимали в небо высоченные шпили с золотыми звёздами! Позолоченные исполины рабочих и колхозниц стояли на фонтанах и на башенках зданий, как часовые. Рядом с журчащими струями фонтанов было совсем не жарко, хотя солнце вовсю слепило глаза, бликуя на разноцветных камнях и золотых колосьях.
– Ну, как? – довольно спрашивал меня дед, подходя к очередному шедевру сталинского ампира.
Что тут скажешь? Весь мой и без того скудный словарный запас задавило это грандиозное величие эпохи. Слов у меня не было.
Перед павильоном «Космос» размещались белоснежные авиалайнеры и огромная гагаринская ракета, которая почему-то лежала на подставке, а не улетала в космос, как следовало бы моей логике.
Внутри павильона было прохладно и пахло резиной. Куда только дотягивался глаз, стояли и висели причудливые агрегаты с многочисленными антеннами и лопухами солнечных батарей. С дальней стены нам улыбался Гагарин, такой же большой, как и все местные позолоченные строители коммунизма.
Наверно, ничего этого нельзя было трогать, но я, постоянно озираясь по сторонам, прикасался к холодным металлическим ручкам и кнопкам, гладил шершавые бока спускаемых аппаратов и подолгу всматривался в стёкла космических шлемов.
По дороге домой дедушка не задавал мне вопросов о моей будущей профессии. Засыпая под холщовым пологом, стоявшей на террасе кровати, я выходил в открытый космос и возвращался из героического полёта в объятия любимой девочки. Подолгу маша в след уходящей в космос ракете, утирал ладошкой скупую мужскую слезу.
Может я и был примитивен и неискушен в своём детском рвении стать космонавтом. Но с колокольни прожитых лет с уверенностью могу сказать, что это было не так уж и плохо.
Прежде чем стать космонавтом, я должен был сперва выучиться на лётчика. Желательно, на лётчика – истребителя, как Гагарин. Но в лётчики не берут двоечников и дохляков. С момента принятия этого решения я уже ни дня не проводил без подтягиваний и отжиманий. Бегал по утрам и занимался баскетболом. Данная самому себе установка не позволяла мне расслабляться на занятиях в школе, потому что я верил, что каждая моя «пятёрка» приближает меня к заветной мечте. Даже в институте, после первой не совсем благополучной сессии, я «взялся за ум» и до самого диплома получал повышенную стипендию за успехи в учёбе. Хотя там уже мне стало понятно, что самостоятельно подняться в небо мне вряд ли суждено – попытки заняться парашютным спортом выявили противопоказания к прыжкам. Однако, кто его знает? Ещё всё может быть…
Глава 7. Сапоги
Накануне к нам приехали гости. По счастливому стечению обстоятельств, совпавшие отпуска и желание встретится большой, разбросанной по разным городам семьёй, собрали под одной крышей нашей деревенской избы: моих родителей, наших московских родственников - дядю Сашу с тётей Надей, и мамину двоюродную сестру Тамару, которая привезла из Калуги всю свою семью. Последний раз, как мне помнится, мы собирались такой ордой только на свадьбу дяди Миши.
Днём в доме нельзя было спокойно пройти, чтобы с кем-нибудь не столкнуться, но ложиться спать, как ни странно, места хватило всем. Например, я с бабушкой Клавой и дедушкой, были определены в сельник. Сдвинув к огромным сундукам у стен всё хранившееся там барахло, мы расстелили на полу два ватных матраса. Я и днём-то заходил в сельник только со светом, потому что был напуган рассказом бабушки про огромных крыс, которые «на раз» перекусывают ребёнку ногу, и которые теоретически могут водиться и в нашем подполе.
Дедушка положил меня между собой и бабушкой и клятвенно заверил, что никаких крыс здесь никогда не было, а если и были, то давно вымерли. В крайнем случае, поедать человечину они начнут с крайних, то бишь, с них, а мне волноваться нечего. Просить оставить включённым свет я не стал, понимая, что дело это бесперспективное. Бабушка ревностно придерживалась бережливости во всём, и без толку горящей всю ночь лампочки в её экономической доктрине места не было. Тогда я надел на голову пластмассовую маску из детского набора для фехтования и строительный подшлемник на ватине. Увидев меня в этом защитном комплекте, дедушка заплакал от умиления, и убедил меня снять хотя бы подшлемник. В нём было реально жарковато.
Проснулся я рано. Маску ночью они с меня всё-таки сняли. Уши и нос были целы и невредимы, жизнь продолжалась. Вчерашняя суета потихоньку набирала обороты с каждым проснувшимся человеком, и бабушка с дедушкой отправили меня завтракать, пока это было возможно сделать без лишних хлопот.
Надо сказать, что завтраку дед уделял крайне серьезное внимание. Спорить с ним о важности утреннего питания, как с поваром, было ни к чему. Тем более, что готовил он всегда вкусно. Особенно мне нравились его мини гренки: порезанный на кубики и обжаренный на смеси сливочного и подсолнечного масел батончик белого хлеба, заливался смесью яйца с молоком, и перед готовностью посыпался сверху сахаром. Свою концепцию питания он объяснял на примере строительства дома:
– Сначала нужно заложить фундамент. Вот ты печенье сразу берёшь, какой из него фундамент? Никакой!
– А колбаса – надёжный фундамент?
– Колбаса – надёжный. Но лучше каши съесть. Ты знаешь, что с утра лучше и полезней каши ничего нет?
– А суп? – ёрничал я.
– Я тебе и супа могу налить. – невозмутимо продолжал дед, размешивая кусочек сливочного масла в тарелке с кашей. – Потом надо стены строить, кирпичики положить. Вот тут как раз бутерброд с колбасой подойдёт. Намазать тебе хлеб маслом?
– Намажь.
– А потом уже можно крышей заниматься. Печенье там всякое, варенье. Чайку сверху плеснуть. Вот тогда домик будет прочно стоять. До самого обеда!
Сегодня мы собирались идти на рыбалку. Недалеко от деревни были старые заброшенные карты торфяного карьера. Когда-то там водилась разнообразная рыбка от окуней до щук, которых впоследствии вытеснил без меры прожорливый ротан. Отец с дядей Мишей распутывали на дворе бредень. Его сетка в нескольких порвалась, а пенопластовые поплавки рассыпались. Починка снасти затянулась до обеда, тем более, что этот процесс постоянно прерывался подходами к стоявшему в саду столику. Довольные жизнью рыбаки сочно похрустывали возле него малосольными огурчиками и озорно поглядывали на пустеющую бутылку белого венгерского вермута.
Самым ценным атрибутом в деревне для меня были сапоги. Невысокие резиновые сапожки надевались мной и для походов за ягодами и грибами, и на росистые утренние покосы с бабушкой, и на рыбалку. И, конечно, в дождь. Когда по песчаной колее деревенской улицы несутся бурные ручьи, то нет ничего интереснее, чем рассекать эти потоки своими глянцевыми сапожками, накрывшись огромным офицерским дождевиком. Капюшон дождевика слишком велик, и позволяет смотреть только вниз, а полы, чтобы не полоскать их в лужах, приходилось держать руками.
Проблема заключалась в том, что мои ноги постоянно росли. И я каждое лето с трудом влезал в свои прошлогодние сапоги. Но в этом году мне повезло. Бабушка Валя дошла со мной до универмага на привокзальной площади в Костерёво и купила мне новые зелёные сапоги с яблочками на голенищах. Сапоги, правда, были великоваты на пару размеров, но уж – какие были!
И вот я уже вовсю хлопаю просторными голенищами по худым голеням и замыкаю длинную кавалькаду, растянувшуюся по некошеному лугу. Пока мы с дедом дошли до густого кустарника, окаймлявшего карьер, взрослые уже размотали бредень. Суть дальнейших действий заключалась в том, что двое человек должны были забраться в воду и тихонько заводить бредень к берегу, а остальные должны мешать им дельными советами и охранять закуску. Карьер забросили ещё в шестидесятых годах, берега его густо поросли камышом и корявым кустарником, а до воды с берега можно было добраться, только преодолев проходы по зыбкой, ненадёжной трясине. По этой причине мы с дедом остались на берегу, а остальные с шутками-прибаутками и хмельным задором ушли в камыши.
Трясина манила своей пугающей непредсказуемостью. Плотно сплётшиеся стебли водорослей и мха образовывали мягкий покров, который моментально приходил в волнение от малейших передвижений по нему. Застоявшись на месте, можно было наблюдать, как коричневая, пахнущая болотным газом вода медленно, но неотвратимо подбирается к щиколоткам. Чтобы не залить сапоги, нужно было обязательно сделать шаг вперёд. Или назад. Главное, нужно было опасаться коричневых пятен на поверхности троп. В этих местах живой ковёр трясины был уже порван, и можно было не удержаться на поверхности.
Дед рассказывал мне истории про белорусских партизан, отважно живших на болотах, и погубивших в их бездонных ямах полчища немцев. Я тоже хотел быть партизаном и доблестно воевать с немцами. Взяв в руки сухую березовую ветку, я осторожно нащупывал дорогу на топкой тропинке в камышах. Дед был не в восторге от этой идеи, потому что сапог у него не было. Старые калоши от валенок он подвязал к ногам проволочками, и, ступая за мной по колышущейся трясине, быстро промок. Камыши шумели на ветру жёсткими листьями, заглушая весь мир. Только чайки, проносившиеся неподалёку, резко покрикивали на рыбаков. Наконец, мы вышли к открытой воде.
– Ого-го, Серёнька пришёл! – дядя Миша с отцом, по самую шею перепачканные ряской, тянули на берег мотню с коричнево-зеленой жижкой. В сетке кое-где поблескивали серебристые хвостики. Извлекая из сетки добычу, они шумно делились впечатлениями от погружений в холодную и «ароматную» водичку. Вдруг отец восторженно закричал:
– Опа, опа! Гляди, щука что ли!
– Где? Не может быть! О, и правда, щука. Серёнька, смотри какая зверюга!
– Где зверюга? – кинулся я ним.
Нога неожиданно не почувствовала опоры и я плюхнулся на руки, которые моментально погрузились в мутную воду. Мою правую ногу обхватила плотная и холодная толща трясины.
– Дедушка! – запищал я, чувствуя себя попавшим в партизанскую западню немцем. – Деда!
– Ох, ты ж Господи… – дед подхватил меня за подмышки и потянул к себе. Болотная жижа чавкнула и отпустила мою ногу. Но без сапога. Внутри меня всё похолодело ещё больше.
Дед, без слов поняв всю критичность ситуации, опустился на колени и погрузил руку в болотные недра. Я, стоя в одном сапоге и спущенном наполовину носке на другой ноге, хлюпал носом и с надеждой высматривал в вычёрпываемой им грязи свой сапожок. Сапожка не было. До самых плеч перемазавшись болотной тиной, дедушка, тяжело дыша, поднялся с колен, и пожал плечами:
– Ну, всё… Хорошо, хоть второй остался.
– Чем же это хорошо? - мне было не до шуток.
– Заплатки клеить.
«Здорово! - подумал я. – Это на что же я заплатки буду клеить, если уже дырявить нечего? Всё, утонули мои зелёненькие. С яблочками».
– Что там у вас? – поинтересовались рыболовы, видя нашу возню.
– Ничего, - крикнул им дед, – споткнулись тут немножко.
– Ты, главное, бабке ничего не говори. – учил меня дед по дороге домой. – Скажем, что болтался, да так и соскочил. А лучше, вообще ничего не говори. Сапог мне потом отдашь. А про трясину и не упоминай даже! Переживать будет, причитать… Не пустит больше нас с тобой никуда.
– А как же я без сапог?
– Ну, что сапоги? Сапоги – дело наживное. А то, что ты потонуть сегодня мог, не беспокоит тебя?
Если честно, то не беспокоило. Трагическая потеря новых сапог на волне ещё недавней эйфории от их приобретения, была невосполнимой утратой. Лучше бы я утонул вместе с ними. Шлёпая в мокром носке по пыльной дороге, я понуро нёс повинную голову домой. Как именно там я потерял сапог, было не важно. Важно было то, что я умудрился его потерять. Я вспомнил, как в магазине бабушка Валя доставала из круглого коричневого кошелька хрустящую «трёшку», и безысходность ситуации обрела свою цену. Три рубля – сумма огромная.
Дед шёл рядом и, видя моё состояние, положил мне на плечи свою руку:
– Вот смотри, Сережа. Идешь ты босиком по тёплой земле, небо над тобой синее. А подними-ка ты голову, видишь, как облака под ветром оживают?
Я задрал голову кверху и остановился.
– Ни минуты не стоят не месте… И, присмотрись, и ни одно облако не похоже друг на друга. Да, не то, что они не похожи, они и сами меняются постоянно. Сейчас вот оно одно, а через минуту – уже другое. То же облако, но уже другое!
– И что?
– А то, что и мы, люди, как облака, постоянно меняемся. Сегодня мы одни, а завтра будем совершенно другие. Только сами ещё не знаем, какие. А тебе не интересно?
– Почему? Я буду лётчиком. А потом космонавтом.
– Ну… – усмехнулся дед. – Хорошо бы так всегда было – что загадал, то и сбылось. А вот ты сегодня взял, да и чуть не потонул. И кто там потом вместо тебя лётчиком будет? А тебе бы уже всё равно было. Кончилась бы вся твоя история полчаса назад.
Я тоскливо молчал, не зная, что и ответить.
– Вот ты идешь сейчас такой, весь убитый, под ноги уставился, переживаешь из-за каких-то сапог. А в это время мимо тебя жизнь проходит! Понимаешь? Да какая жизнь, ты только голову подними! Птичек слышишь? Трава луговая как пахнет…
«И, правда, что! – успокоился вдруг я. – Ноги почти высохли, я живой, на обед мама окрошку вроде затеяла. Бог с ними, с этими сапогами. Хотя и жалко их. Новые совсем».
Отдав перед калиткой сапог деду и зажав носки в кулаке, я босиком пошёл к колодцу. Обмыв руки и лицо от засохшей болотной грязи, я выдернул себе пару морковок с грядки и стал ждать остальных.
Радостные рыбаки принесли почти полведра рыбы. Мылись они тоже на колодце, шумно поливая друг другу на спины прямо из ведра. Обе бабушки здесь же принялись чистить улов. Кошка надрывно мяукая, непрерывно терлась у них под ногами, пока не получила своей порции рыбьих внутренностей. Тетя Тамара с мамой нарезали в пластмассовый тазик салат из огурцов с помидорами. Я затосковал и поплёлся в дом. Навстречу мне вышел дед и, подмигнув, потрепал меня по голове. Ну, ладно. Сапоги – дело наживное…
Уже подходя к дверям сельника, я неожиданно увидел то, от чего немедленно потерял равновесие и, вообще, связь с реальностью. На пороге стояла пара зеленых резиновых сапог с яблочками на голенищах! Я, не веря в происходящее, босыми ногами влез в сапоги, скинул их, и, прижав к лицу, понюхал их новую ребристую подошву. Дедушка! Пока я, убитый горем, бессильно тосковал в саду, он успел сбегать до станции и купить мне точно такие же сапожки!
Я спрятал обновку в сельнике и побежал искать деда. Он сидел за столом и, увидев издалека мои восторженные глаза, покрутил у своих сжатых губ собранными в щепотку пальцами: «Рот – на замок!»
Конечно, я никому ничего не скажу! Кроме одного: «Такого самого лучшего деда нет ни у кого на свете!»
Глава 8. Подарок из Трускавца
Почти каждый год дедушка ездил в Трускавец. Это небольшой город в западной Украине, расположенный в предгорьях Карпат. Обычно он ездил туда по путёвкам, но когда возможности такой не было, то ехал и так. В Ивано-Франковске у него жила сестра, которая помогала устроить в Трускавце проживание и лечение соответственно. Дед постоянно мучился с почками. В год, когда поехать полечиться у него вообще не было никакой возможности, обязательно случался приступ почечных колик и несколько дней дедушка мучительно избавлялся от очередного камня.
С его слов, единственной панацеей от этой напасти была минеральная вода «Нафтуся». Эта вода была настолько действенной, что за раз из него выходило по пол майонезной баночки песка. Пить её, правда, надо было особым способом – через трубочку специальной кружки-поильника. Одна из таких фарфоровых кружек стояла у него в серванте. Из полой ручки кружки отходил сосок, через который эту жутко полезную воду и надо было пить, потому что «Нафтуся» имела одну особенность. Вместе с песком и камнями она выводила из организма и зубы тоже. Поэтому пить ее надо было аккуратно, чтобы вода попадала внутрь, минуя зубы.
Дед говорил, что другим способом её вообще не выпьешь, потому что она противно пахла нефтью и тухлыми яйцами. К тому же, в этих запахах наверно и была её лечебная сила, потому что воду надо было пить прямо из бювета, а иначе запах испарялся, и она становилась не полезнее водопроводной.
Мы с братом всегда с нетерпением ждали возвращения деда из поездок. Подарками и сувенирами он никого не обижал, но нам всегда доставались такие игрушки, которых нельзя было увидеть не только в Орле, но и даже в московском Детском мире.
После одной из его поездок бабушка Клава засомневалась в душевном здоровье дедушки, а родители неодобрительно покачивали головой, переглядываясь друг с другом. Дед достал из сумки коробку с настоящей железной дорогой из ГДР! Серебристо-синий локомотив с тремя разноцветными пассажирскими вагонами ездил по большому овалу настоящих металлических рельс. Жалко только не было стрелок, которые можно было переводить. На красочных фотографиях вложенного буклета такие были. Конечно, кроме стрелок, там было ещё много чего занимательного, но ведь всего не укупишь. За это счастье дед отдал целых двадцать пять рублей! Сумма для меня непостижимая, потому что за целый стакан газированной воды с сиропом, я опускал в автомат монетку в три копейки. А если разрешала мама, то за семь копеек можно было приобрести розовое фруктовое мороженное в бумажном стаканчике с палочкой!
Себе же дед привозил, как он их называл, разные безделушки: медные чеканки с гуцульским фольклором, фарфоровые статуэтки, резные поделки из карпатского бука. Одна из таких поделок меня крайне заинтересовала. Это был острый блестящий нож с резной рукояткой. Теплую рифлёную поверхность не хотелось выпускать из рук. Узор на щёчках был незамысловатый, но идеально правильный. Прямо не верилось, что кто-то это смог сделать вручную маленьким резачком.
– Да я же тебе точно говорю, вручную! Николай, муж моей сестры, прямо при мне резал.
– А лезвие?
– Лезвие, наверно, покупное. Врать не буду, он потом его вставлял, когда рукоятка уже была готова.
– А ты так можешь?
– Вот уж прямо так, наверно, не получиться! Но попробовать можно. У меня в сарае есть пара резцов, давай с тобой тоже попытаемся что-нибудь смастерить.
Резцы мы нашли не сразу. Только перебрав три или четыре ящика всякого скарба, надышавшись пыли, и вытряхивая из коробок засохшие мышиные какашки, мы добрались до нужного инструмента. Резцы были туповаты. Почесав голову, дедушка пошёл по соседям, потому что два имевшихся у него точильных камня, были чересчур грубоваты.
Ещё одной проблемой стал материал для поделок. Береза была слишком твердовата для моих рук, а сосновые доски скалывались слоями и крошились в мелком узоре. Через пару дней дедушка раздобыл где-то небольшую липовую доску.
– Вот это подходящий материал! Не крошится, мягкая, белая. Режь себе в удовольствие. Ты уже придумал, что будешь вырезать?
Я уже придумал. Мне хотелось распятие. Такое как висело у бабушки Вали в деревне, мне бы, конечно, не удалось. А вот поменьше, наверно, получится.
– Тогда надо сначала рисунок продумать. Что и как будешь прорезать, где будут выступы, а где впадины?
Сев вместе со мной на кухне, он положил доску на лист бумаги и обвёл её карандашом:
– Вот наши контуры. Теперь давай рисовать.
Я старался, как мог, но дедушка раскритиковал моё изображение:
– Вот почему у тебя фигура такая непрорисованная? Где лицо? Где повязка на бёдрах?
– Ну, это схематично…
– Не надо «схематично». Как нарисуешь сейчас, так у тебя и выйдет. Или выйдет ещё хуже, чем нарисовал! Это же не только эскиз. Ты будешь смотреть на него и резать, а если ты ничего не увидишь, что ты нарежешь? Правильно, ничего путного.
Дед подправлял мой рисунок карандашом, поглядывая в журнальную вырезку с фотографией распятия. Готовый рисунок мы приложили к доске через копировальную бумагу и обвели его старой непишущей ручкой.
Сложный рисунок геометрического узора пришлось упростить после нескольких неловких движений резцом. С непривычки рука дрогнула, а срезанные кусочки древесины назад не приклеишь. От усердия на моем указательном пальце уже вздулась белая мозолька. Теряя время от времени воодушевление, я брал в руки трускавецкий нож и подолгу поглаживал в ладони его деревянные узоры. Строгие грани и полированные завитушки странным образом завораживали и подпитывали мою творческую энергию. Я снова и снова брался за резец и наконец, моя работа стала приобретать нужные очертания.
Дед на вытянутых руках внимательно осмотрел поделку со всех сторон. Без очков он вблизи видел не очень хорошо.
– Что ж? Я думаю уже можно полировать.
– Хорошо получилось?
– А почему не получится, если стараешься? Что потопаешь, то и полопаешь. Руки-то сильно натёр?
– Не очень.
– Ну, давай, я тебе их йодом помажу.
Получившееся распятие конечно было неканоническим. Сейчас я бы уже ни за что не взялся заниматься вольнодумством в такой тонкой сфере, как иконопись. Но тогда всё это не имело для меня такого сакрального значения. Дед тоже относился к этому, как к обычному художеству или даже ремеслу. Кстати, он даже католические иконы, отличавшиеся большей живостью изображения и художественным сюжетом, жаловал пуще православных.
«Лапочка, ну какая разница, чья это Богоматерь, православная или католическая? – говорил он бабушке Клаве. – Она же всё равно одна – наша общая Богоматерь, другой же у нас нет?»
Дедушка официально считал себя атеистом, поскольку придерживался в этом вопросе общепринятых в Советском Союзе взглядов. Что, впрочем, позволяло ему быть искренне толерантным ко всем религиозно-конфессиональным течениям.
Однако, из-за его стремления к изображению в сюжетах своих картин церквей и часовен, а также частых попыток подновить старые прабабушкины иконы, меня не оставляет мысль о том, что в душе он был глубоко верующим человеком. Настолько глубоко, что никому этого никогда не говорил и не показывал. Его богом была совесть чистого душой человека. Да, он не молился своему богу, и не зажигал свечей. Но он ему служил. И в какие бы жизненные ситуации не закидывала его судьба-искусительница, он не изменял ни себе, ни Ему.
Тот нож с резной рукояткой, кстати, до сих пор успешно используется на кухне моими родителями. Правда, лезвие стало сильно поуже и чуть покороче, ну так время никого не щадит, ножи – тоже.
Глава крайняя. Огорчение
Отругать ребёнка – дело не хитрое. Ты жалкий и невозможный, а взрослый – высокий, сильный и всё лучше тебя знает.
Не могу сказать, чтобы ругали меня часто, но вспомнить есть что. Особенно хорошо запоминаются такие моменты в противофазе. Вот ты сидишь такой, счастливый, «В гостях у сказки» дождался по телевизору, а мама вдруг врывается с кухни и начинает тебя ругать за порванные во дворе колготки. А отругала бы она меня во время «Сельского часа», я бы и не запомнил.
Пошёл я как-то вместе с родителями на стадион. Не сам, разумеется, пошёл, я бы лучше во дворе с пацанами играл, но родители убеждать умеют. Чистые шорты, нарядная белая рубашечка, папа мне флажок красный раздобыл. День солнечный, яркий, музыка отовсюду играет. И отец счастливый такой, что мы всей семьёй так дружно гуляем, газировку мне купил. А с бутылкой газировки нас на стадион не пускают. Если кому-то газировку в детстве каждый день покупали, тот меня не поймёт. А я не мог даже мысли допустить, чтобы вот так, легко, с ней расстаться. Стоял возле турникета и пил её «про запас».
Ну, кто бы мог подумать, что она так быстро через меня пройдёт? Может жара сказалась, а может на нервной почве, захотел я в туалет. Мама попеняла мне на мою неуёмную жадность, но делать нечего, вывела меня с трибун. Но беда поджидала нас при возвращении. Как не уговаривала мама контролёров, как не доказывала, что «мы только на пять минут, только что, прямо вот здесь вышли», ничего не получилось. Ехали мы с ней домой молча. Она, потому что с таким негодяем и разговаривать не о чем, а я – от расстройства. Перед самым домом это расстройство таким сильным стало, что у меня прихватило живот. Мама домой пошла, а я – в общую уборную во дворе дома. Потом, сквозь жужжание мух я услышал крики ребят, игравших в «войнушку», и, успокоив свой организм, пошёл к ним. О том, что мама строго – настрого приказала мне идти из уборной сразу домой, я вспомнил только тогда, когда увидел её мчащуюся ко мне, как носорога из «Мира животных». Сразу стало страшно и опять захотелось в уборную. Трёпка была ужасающей по своему накалу и возможным телесным повреждениям. Положение спас дед, которого мама подключила к моим поискам. Дед высматривал мой труп в выгребной яме и не мог защитить меня испачканными руками, поэтому прикрывал несчастного ребёнка всем телом.
Поругаться с дедушкой было делом невозможным. Вот с бабушкой – другое дело! Не было ничего проще. Особенно в деревне, где, как она говорила: «именно она отвечала за меня перед родителями, потому что с меня какой спрос?» Не помыл ноги перед сном – пожалуйста! Съел пару конфет перед обедом – опять всё не слава Богу!
Вот и сейчас, я спокойно ем вермишелевый суп, а она начинает мне выговаривать про то, что я, мол, обижаю своих троюродных сестрёнок, приехавших к нам в гости только позавчера. Нормально же сидели?
Бабушке Клаве я бы, наверно, не стал возражать, но инициатором всего этого, стала тётя Таня – бабушка тех самых противных сестёр из Калуги. Уж её-то девочки «самые – разсамые», а эти два охламона, то есть мы с братом, ведут себя из рук вон плохо.
Надо сказать, что ничего особенного не случилось. Просто я всегда считал Новинки своим вторым домом, а эти девчонки сразу стали вести себя не как в гостях, а тоже, как дома. Как это так? Приехали, понимаешь, и ни какого уважения к настоящим хозяевам? Может быть, я слегка и перегнул палку, но зачем же сразу скандал раздувать?
По природе своей я человек не конфликтный, и поначалу попытался воззвать домашнюю общественность к справедливости и прислушаться к нашему с братом мнению. О том, что эти девочки, только потому девочки, что им юбки вместо штанов одевают. А на самом деле, сами они шпана и будущие уголовники.
Обидно, что бабушка Клава встала на позиции своей сестры. Вот уж эти сёстры! Вот уж эти тётки! Набросились на ни в чём не повинных ребят. В общем, опустились мы до взаимных оскорблений быстро. Не помню я, что там именно я сказала бабе Клаве, но дед, до сих пор в бабский разговор не влезавший, неожиданно резко за неё вступился.
Почувствовав, что меня зажали в угол со всех сторон, несправедливо и бесчестно бросили дорогие мне люди, я в ярости послал их всех туда, куда мы периодически всех посылали в нашей пацанской компании.
– Не смей так разговаривать с бабушкой! – грянул по дому голос деда.
Посуда зазвенела по столу от шлепка его сильной ладони. Его плотно сжатые губы подрагивали, а глаза излучали столько термоядерной энергии, что я начал плавиться и сползать под стол. Но я был слишком слаб, чтобы признать свою неправоту:
– А ты мне вообще не дед! И… – тут я сам ужаснулся тому, что вылетело из моего рта.
Повисшая тишина стала невыносимой. Дед молча поднялся из-за стола и быстро вышел из дома.
– Вот так, Клавочка! Что я тебе говорила? – злорадно усмехалась тётка Таня, поглаживая по головам своих воспитанных, манерно кушавших, внучек.
– Ты что, совсем дурак, да? – бабушка Валя бросила ложку на стол, и сложила руки на груди. – Беги, извиняйся немедленно! Как тебе вообще такое в голову пришло?
Не знаю. А если бы и знал? В горле всё сдавило, что не возразить не могу и не согласиться. Я выполз из-за стола и ушёл от них от всех. Проходя через крыльцо, я увидел в окно стоявшего за домом деда, тяжело облокотившегося на забор.
Ну, что вы все, в самом деле? А мне что? Не тяжело?
Просидев до вечера в нашем шалаше на рябине и прокручивая в голове произошедшую драму, я уже не останавливаясь ругал себя, на чём свет стоит. Перебрав в уме все возможные слова и фразы извинений, я ни на чём определённом не остановился. Всё мне казалось то слишком высокопарным, то недостаточно оправдательным. Ведь я же тоже прав? Что, этим девчонкам всё можно, а мне нельзя? Есть вообще справедливость на свете? Я, конечно, погорячился, но, а что вы набросились на меня все? Нет, ну деду я брякнул, конечно, просто не в какие ворота…
В конце концов, я захотел есть, и спустившись на землю, и в прямом и переносном смыслах, побрёл домой.
Окна в избе светились тёплым жёлтым светом, но задёрнутые занавески мешали увидеть ситуационную обстановку. Наверно, обсуждают меня сейчас во всю Ивановскую. Как сейчас к ним на глаза появляться? Нет, не пойду.
Я тихо пробрался в сад и, усевшись с ногами на лавочке, поджал к голове колени. В саду уже было прохладно. Бесчувственные к чужому горю комары, озабоченно искали на мне нежные участки кожи, надрывно жужжа всей бригадой. Пусть! Пейте мою кровь.
Позади себя я услышал шорох травы. Вздрогнув от неожиданности, я испугано оглянулся, и увидел деда. Он, не говоря ни слова, присел рядом, подложив ладони себе под бёдра.
– Деда, прости меня, пожалуйста! – выпалил я без подготовки и всяких обдумываний.
Дед ничего не отвечал, глядя перед собой куда-то вдаль. Я уже отчаялся услышать хоть какой-нибудь ответ, когда он еле слышно произнес:
– Ты меня тоже прости… Не надо было так…
Ком, до сих пор распиравший горло, куда-то отвалился, и свежий воздух проник во все закоулки моей сморщенной души, расправляя её и наполняя новой жизнью. Я обхватил его большое тело руками и прижался к колючей щетине на щеке. Глаза мои затянуло слезами, но внутри стало щекотно и легко.
– Прости меня, пожалуйста. – шептал я.
– Всё, всё… - успокаивал меня дед. – Пойдём чайку попьём.
– Ты на меня сильно обиделся, да?
Дед тепло посмотрел мне в заплаканные глаза: – Огорчился…
Эти огорчения и обиды в жизни всегда также нежданны, как и неизбежны. Мы трёмся друг об друга шероховатостями своих непростых характеров. Амбиции отрастают шипами от нас во все стороны, и мы колем друг друга, иногда случайно, а чаще прицельно. Мы не совершенны и постоянно ищем себе в этом оправдание. Но простить другого порой бывает всё-таки проще, чем себя. Особенно, когда опоздал сказать что-то важное. Что-то вроде: «Я люблю тебя, дед. Прости мне мою глупость, прости мне всё, чем я обидел тебя. Прости, что не успел сказать тебе всё это, пока ты был жив…»
